Когда отгрохочут последние залпы,
Когда мой народ победит,
Когда воцарится Бессмертная Правда,
Тогда напишу я стихи о любви.
Я сброшу с плеча свой макет автомата,
В крови и зарубках дорог,
Я вспомню, какими мы были когда-то,
И нам посвящу пару строк.
В них будут бескрайние синие дали,
И теплые губы твои,
Немного весны и немного печали,
Немного признанья в любви.
В них будут два сердца, что бьются синхронно,
И видят зеркальные сны.
В них будешь лишь ты, словно лик на иконе.
В них больше не будет войны.
Душа, обнажившись, доверчиво ляжет
Под ласковый росчерк пера.
И кто-то прочтет и уверенно скажет:
"Сопливая вышла мура".

Памяти  Незнайки
(полуверлибр)
Ты смотришь в окно на кирпичную стену.
Ты созерцаешь кирпичную стену,
Постигая свой Путь в никуда.
Плесень на венах, плесень на стенах,
Плесень на ржавых скрипучих антеннах.
Плесень. Кирпич. Города.

И ты должен уверовать в серые стены,
В вечные, мрачные, тучные стены,
Иначе сущность твою
Растерзают слепые кроты.

Бойся и верь - они уже тут.
Бойся и жди, кроты приползут.
Светлое, Чистое, Доброе –
Только лишь тень на кротовьих когтях.

Но Незнайка уже летит на Луну,
Значит скоро наступит там коммунизм.
Значит скоро свершится наш коммунизм.
Значит, борьба началась.

Плюй на унылые серые стены,
Рушь беззащитные серые стены,
Я вижу, теперь ты готов.
Сколько же лет ты не видел свободу?
Сколько же лет ты пил грязную воду?
Сколько же лет ты верил
Верил в слепых кротов?

Только помни, что люди все – братья.
Так возненавидь же всех поровну.
Как ненавидел себя,
Гнусного, больного Себя.
Все эти годы. Все эти стены.
Плесень, кирпич и банальные сцены.
Ты не смотрел на Луну.
А зачем?
Тебе плевать, что там живут такие же коротышки,
И им нужен твой коммунизм.

Там рождаются новые звезды
Из пламени сонных миров.
И Вечность молча смотрит
В твои сухие глаза.
Вечность ждет твоего решения.

На восточном фронте
Четыре минуты назад
Я смотрел, как ползут без конца
Чьи-то немые тени
С усталыми, грустными лицами.
А после, проснувшись, вспомнил,
Что нет у меня лица.
Мы ведь сдаем их каптеру
Перед выходом на позиции.

Бруствер прогнил.
Ноют к дождю позвонки.
Какой уж тут к черту Кант
С его метафизикой нравов.
Фельдфебель пролаял хрипло:
«Примкнуть штыки!»
Мы нюхом чуем:
Будет стремительно и кроваво.

А дальше – последний рывок,
Боль охватит кольцом,
Сквозь лазареты в ад
Ляжет дорога кружная.
И будет в каптерке
Пылиться мое лицо.
В целом пригодное,
Но уже никому не нужное.

Утро
Я возвращаюсь после боя.
В безмолвии домов полкИ.
Уже восход вонзил клыки
В плоть улиц за моей спиною.

И стены, лестницы, постели
Проломят первые лучи.
В расколах трещин кирпичи –
Так швы расходятся на теле.

Светло. На город постаревший,
На переулков тесных сброд
С восторгом рухнул небосвод.
И я – последний уцелевший
Своей спиной окаменевшей
Встречаю ядерный восход.

Душевный еж
(посвящается Марине Громаде)
Знаешь, душа похожА на ежа.
Твердоигольная остро-душа.
Кто-нибудь спросит: какой такой еж?
На что он похож? – На ежа он похож!

Жаль только, нет у него чертежа,
Да и какой же чертеж у ежа?
Только вот фиг без него разберешь,
Как фунциклирует этот вот еж.

Знаю одно: что острее ножа
Иглы торчат из такого ежа.
Дни неспокойны, бессонные ночки:
Колется в сердце и в почкины кочки.

И не проучишь такого ежа –
Иглы его хорошо сторожат.
Впрочем, вступлю-ка с ежом я в альянс.
Дам молока. Назову его Ганс.

Серебряновечье
(Краткий курс истории русской литературы конца XIX -начала XX века)

Вот, познакомьтесь, Есенин Серега,
Ходит в цилиндре по сельской дороге,
По той, что в колхозные входит поля,
Где Сологуб ночью бесов гонял,
Которые бегают днем по долине,
Где Мережковский бухал с Муссолини,
Где Маяковский стреляет по птицам
За то, что советскую тырят пшеницу,
Которая в целом идет на муку,
Которую Брюсов давал мужику,
Который летал на шабаш к сатане,
Который бывал в Киммерийской стране,
В которой по пыльным скалистым отрогам
Максимильянище странствует строгий,
Который потомкам оставил котомку,
С которой Цветаева грохнулась громко,
Которая Пушкина в детстве засватала,
Чем очень сильно смущала Ахматову,
Ту, от которой сбежал Гумилев,
Который ловил африканских слонов,
С которыми спутать легко попугаев,
Которых не видел Андрюха Бугаев,
Когда он на всаднике медном скакал,
Который сардинницу ночью искал,
Которую спрятал Бурлюк в уголок,
Где Лёня Андреев плюет в потолок,
В доме, который построил Блок.

Да!
Выстелить строчки цветами и мхами,
Что-то томление смутное гложет…
Вы называете это стихами?
Стихи!
это то!
чем бьют!
по роже!

Наполнили чувственной мутью тазики
Любовных словечек транжиры.
Выплюньте постную косность классики,
Тома,
заплывшие
жиром!

Любовь и т. д., и прочие праздности…
Вконец стихи запушистили.
Отныне мы ляпаем только суразности!
Даешь!
виршИ!
ершистые!

Любовь как перманентная революция
(Ксюше)
Мысли куцые
Ошметки бумажные
Сердцебиенья пунктир.
Любовь – революция
Взрывающая заживо
Ватхлый буржуазный мир.
Освобожденное
В строки построилось
И это довольно странно
Ведь ты отчужденная
Как прибавочная стоимость
В капиталистических странах.

Твой мир вторгается
В мои границы
Словно поставленная клякса
Размазанная пальцем
На первой странице
Капитала дедушки Маркса.

Звонким раскатом
Орудий Авроры
Через дворцовую вниз
Любовь захватывает
Мою голову
И устанавливает
В ней
Коммунизм.

Сплетений
Либерастичности
Либерастений.

Орут с желчью
Зубами клацают
Глядя на тысяча
Девятьсот семнадцатый.

так
Твой хвост прищемившей собаке
Визжалось
Ее визг
У меня
Вызывает лишь жалость.

Как моська и слон:
Эта клика политическая
И Она –
Великая!
Октябрьская!
Социалистическая!

Революция
Наши уши
Давно уж
В ловушке